Технология общения

Люди, которые играют в игры, и игры, которые играют в людей

Технология общения

Сообщение Gofman Michael » Вс авг 04, 2019 6:18 pm

«Требование экономики к человеческим связям формировать отношения на ходу и на ходу их разрывать» Социолог Филип Слатер

В обществе, где в отношениях людей главным является интерес экономический интерес к другим как личностям подменяет интерес к их социальной роли. Не кто он, а что он делает, чем он может быть полезен.
Уникальность, своебразие характера, поведения, взглядов, которые когда-то были главным центром притяжения людей к друг другу и главной темой искусства, не исчезли, но потеряли свой статус в шкале общественных ценностей.
В предшествующую эпоху многообразные, вне экономические связи с другими формировалии личность, каждый был уникален в результате бесконечного множества уникальных отношений, их бесконечной импровизации. Но в обществе где экономика играет доминирующую роль импровизация стала неприемлимой.
Общественная структура становится все сложнее, появляется множество новых и разнообразных связей в которых каждый вынужден проигрывать многие социальные роли. А создавать каждый раз собственный рисунок роли в ускоряющейся динамике жизни становится невозможным .
В жизненном театре современной цивилизации все актеры, в котором любая импровизация, любая неконтролируемая эмоциональная реакция, т.е. отклонение от предписанного текста, может привести к провалу всего спектакля. Поэтому каждый использует штампы поведения принятые в той или иной общественной среде. Сохранение свой уникальности, т.е. нарушение общепринятых стандартов поведения подрывает основное требование к отношениям к человеческим связям. Они должны быть функциональны.
Функциональность отношений нейтрализует не только эмоциональное содержание общения, она вырабатывает безразличие к другим как уникальным личностям.
«Интерес к индивидуальности принятого в Европе представляет угрозу эффективности деловых отношений, в которые в США втянуты, в той или иной форме, все. Эмоциональный аспект отношений вносит в них непредсказуемость, поэтому тщательное соблюдение предписанных правил и трафаретов, стандартизация поведения и форм общения становится обязательным, что делает человеческие контакты здесь такими скучными и однообразными.» Джон Чапмен, английский социолог.
«Многие опасаются проявлять свои эмоции не только с другими, но и с супругом (ой), так как видят во всех окружающих конкурента, который может использовать эмоциональную открытость в своих целях.» Эрика Йонг, автор бестселлера 80-ых годов ”Fear of flying”.
Эмоциональная свобода имеет негативный потенциал. Она выходит за пределы рационального контроля и, следовательно, разрушительна. Трагедия любви в мировой литературе, Отелло, Ромео и Джульета. Елена и Парис, Тристан и Изольда демонстрируют опасность непосредственного чувства.
В поэтической форме об этом сказал поэт Руперт Брук, «Любовь раскрывает цитадель сердца, и делает нас игрушкой случайности, игрушкой судьбы.».
Рациональный контроль эмоций в современном обществе перенесен из деловых отношений и в отношения полов. Как и в бизнесе, фунциональность и эффективность в них доминирующее качество Сексуальная эффективность в постели стала такой же обязательной, как и эффективность на рабочем месте. Сама семантика мира секса совпадает с риторикой бизнеса. Совместные усилия, опыт и старание, «coordinated effort, practice, and study», и «performance».
Само слово любовь исчезает из обиходного словаря, так как она исчезает из самой жизни. Его заменило слово секс. Любовь уникальна, как уникально любовное чувство. Секс же, во многом, импровизация внутри принятых стандартов, он не требует индивидуальности партнеров.
Иммигрант из Восточной Европы поражен отсутствием у американцев, привычной для него, эмоциональной насыщенности контактов: «Люди и их отношения кажутся нереальными, если не сказать дефективными. Такое впечатление, что у них отсутствует эмоциональная реакция, что у них нет ни драм, ни трагедий. Люди не хотят думать или говорить о многих аспектах жизни. Они скрывают реальность за плоскими декорациями фальшивого благополучия»
Сам интерес к внутреннему миру другого рассматривается или как бестактность, или как попытка манипуляции.
Социолог Филип Слатер объясняет отсутствие глубины отношений в американской культуре тем, что Америка это страна иммигрантов:
«Кто составлял основной контингент иммигрантов? С одной стороны, это были люди полные энергии, амбициозные и полные уверенности в своих силах. С другой стороны, это была та порода людей, которые столкнувшись с препятствиями, бросают начатое и двигаются дальше в поисках более легких путей. Таким образом, львиную долю новых американцев составили те, кто не хотел связывать себя долгосрочными обязательствами, те, кто ставил успех выше человеческих связей, эгоцентрики, для кого личное преуспеяние было важнее всех человеческих гуманистических ценностей и морали.»
Но, главной причиной отсутствия интереса к внутренему мира других, сама система жизни, в которой самый интересный человек- успешный человек.
Едвард Стюарт, социолог, «Американец воспринимает и оценивает других и себя прежде всего через достижения. Личностные качества, внутренний мир другого не имеют ценности в системе его оценок.»
Американец определяет свою социальную ценность не через глубину и содержательность отношений с другими, а через популярность среди большого количества людей. Он хочет нравиться всем, «to be liked», что не предполагает, что другие должны быть ему приятны и симпатичны. Их индивидуальные качества его мало интересуют, так как популярность знак успеха, и оценивается только в количественных категориях, а не качественных, буквально количеством людей, которым вы нравитесь.
В то же время, популярность требует избирательности, необходимо избавляться от ненужного балласта отношений непродуктивных, уходить от ненужных обязательств перед другими людьми, так как нельзя связывать себя долгосрочной ответственностью перед людьми, группами, организациями, поэтому связи с коллегами редко перерастают в дружбу и не выходят за рамки обозначенного общего интереса. Популярность зависит от доброжелательности со всеми, но это не истинная симпатия к другим, а ритуал, ритуал доброжелательности.
Умение нравиться, во многом, зависит от вашего умения улыбаться, такова формула успеха, как ее представляет Дейл Карнеги в своей книге «Как завоевывать друзей»: «Работайте над своей улыбкой. Для этого приподнимите уголки и произнесите «Моо». Сожмите губы, поднимите верхнюю губу над зубами, и оттяните нижнюю губу вниз. Опустите нижнюю челюсть как можно ниже, и затем попытайтесь достать нос верхней губой. Месячная тренировка даст вам возможность улыбаться без усилий, а через нескольких месяцев ваша улыбка станет абсолютно натуральной.»
Разумеется, это не настоящая улыбка это протез улыбки, виртуальная улыбка. Губы раздвинуты, показывая зубы, но самой улыбки, т.е. ее эмоционального наполнения, нет. Такая улыбка не более, чем одна из форм приветствия, форма без содержания, и, как и любой другой ритуал, она не требует эмоциональных затрат и, следовательно, экономична в условиях многочисленных контактов с людьми.
«Американская улыбка это способ отгородиться от окружающих. Русские чиновники делают нечто подобное, их лица становятся непроницаемыми и напряженными. Это сигнал, вход закрыт. «У меня все прекрасно, чего и вам желаю. Ни мне до вас, ни вам до меня дела нет.» Американцы, отгораживающиеся друг от друга своими лучезарными улыбками, очень одинокие люди». Стивен Лаперуз, американский славист.
Отработанный механизм ритуала дружелюбия становится настолько привычным, что люди утрачивают способность различать между псевдочувствами и спонтанным чувством симпатии. При встрече все улыбаются друг другу, но улыбка лишь знак, за улыбкой стоит другое содержание, не всегда прочитываемое людьми из других культур - система защиты от ненужных контактов, «Let a smile to be your umbrella”, сделай улыбку своим зонтиком (своей защитой).
Стандартизированный ритуал дает возможность избежать какой-либо эмоциональной близости, так как она несет в себе опасность разочарования и предательства.
«Американцы видят предсказуемость поведения как обязательное качество социальной жизни, проигрывание легко узнаваемых социальных ролей воспитывается всем комплексом американской культуры.» Джордж Ренвик, австралийский социолог.
Американский социолог Абель, «Американец сразу сближается с людьми, которых он не знает и , в тоже время, боится глубоких отношений, он страшится эмоциональной близости. Он проявляет дружелюбие, и ожидает того же в ответ. Дружба, т.е. глубокое вовлечение в жизнь других людей, требует времени, обязательств, и, следовательно, посягает на его независимость. Американец предпочитает иметь одноразовых друзей. И как он может посвятить себя одному или нескольким близким друзьям, если у него есть возможность быть со многими.»
Социолог Леон Самсон, «Американская общительность это вовсе не то общение, о котором говорили древние греки, в котором богатство языка и размышления о жизни были необходимым компонентом содержательной, насыщенной жизни. Это форма общения, которое не проецирует ничего, кроме физического присутствия другого, это общение, в котором никто не высказывает себя, свою индивидуальность, это аморфное, бесцветное и бессмысленное притирание друг другу овец в стаде.»
В европейских странах отношения формируются внутри определенных социальных кругов, они могут существовать среди людей одного и того же материального статуса, образовательного уровня и одних и тех же эстетических предпочтений. Стабильная социальная структура Европы формирует устойчивые, многолетние связи.
Разумеется, американцы имеют близких друзей, с которыми они делятся интимными подробностями своей жизни «close friends», и просто друзей, но сам термин «friend» распространяется на широкий круг людей, которых в других культурах называют просто знакомыми.
Во многих странах мира деловая встреча может превратиться в приятное времяпровождение, в котором важны чисто человеческие симпатии или антипатии, и разговоры о других людях, о новых идеях, об искусстве, часто вытесняют саму цель встречи.
Беседа американцев, по наблюдениям британского туриста: «...напоминает игру в теннис. Два-три обмена мячами, затем тема меняется. Они не в состоянии долго выслушивать один другого, особенно если кто-то один произносит больше, чем несколько фраз. Ваша голова все время поворачивается от одного собеседника к другому, так быстро, что у вас начинает болеть шея.»
Гюрней. А, францускийдраматург: «Хорошая беседа ведет к чувству внутреннего подъема, чувству законченности, ощущению приобретенного нового знания. Хорошая беседа не имеет какой-либо определенной формы, в ней возникает своеобразный ритм, создающий чувство единения, общности, даже когда сталкиваются конфликтные мнения. Мы, определенно, создали такую среду, в которой беседа становится невозможной.»
Американцы с уважением относятся к тем, кто способен ясно и кратко выражать свои мысли, но, те, кто использует богатый словарь, выражается ярко и красочно, вызывает подозрение, не хочет ли он вам что-либо продать, «He is he trying to sell me something?», или негативную оценку, чересчур образован,«overeducated, сноб»
Те, кто произносит более нескольких фраз, утрачивают внимание слушателей, и о них говорят «he talks to mutch», т.е. болтун.
Европейцы видят в разговоре игру, игру интеллектуальную и игру самолюбий. Американцы видят в разговоре обмен информацией. Во европейском разговоре многое построено на намеках, нюансы и оттенки часто играют более важную роль, чем сам контекст. В американском, все точки должны быть расставлены, американский разговор не допускает двусмысленностей.
Шляпентох Владимир: «В Америке никто не ждет удовольствия от беседы, как игры ума, нет импровизации, нет пассажей, полифонии. Здесь в разговоре слушают одну тему, аранжированную не лучше, чем Чижик-Пыжик.»
В отличии от свободной и не имеющей формы беседы европейцев, американцы в беседе следуют принятому ритуалу. «How are you?» I’m fine, thank you,» »Nice to meet you,» and »Hope to see you again». И, как в любом ритуале, важно не содержание, а форма.
Русский иммигрант, писатель, Саша Соколов, - «Здесь большинство в разговоре используют не больше чем 300-400 слов. Содержательный диалог здесь невозможен. Когда американцы собираются вместе на парти, стоя вокруг стола и смертельно скучая, они перебрасываются короткими, ничего не значащими фразами.»
Американцы с детства знают, что есть несколько тем, которые не обсуждаются вне тесного круга друзей или родственников. Религиозные и политические взгляды и персональные финансы.
В Европе общение часто переходит в спор, так как общение рассматривается как особый вид спорта, в нем есть победители и побежденные. Это столкновение индивидуальностей., конфликтная форма общения, где окровенное выражение мыслей, идей, убеждений может привести к конфликту и разрыву отношений.
В Америке же общение почти никогда не переходит в спор, ищется общая точка зрения. Вместо того чтобы спорить и выяснять позицию каждой стороны, американцы предпочитают говорить на темы, которые не вызовут конфликта мнений. Общая точка зрения фундамент для конструктивного подхода.
Проявление эмоций во время обсуждения снижает в глазах американцев ценность высказанного мнения, только факты и представленные доказательства, а не эмоции, имеют вес, «look at the facts». Если же возникает конфликт мнений, который нельзя избежать, только спокойный тон голоса, отсутствие какой-либо жестикуляции и эмоций, предполагает, что никто «не устраивает сцену».
Подавляющее большинство никогда не отстаивает собственные убеждения или нравственные принципы не только потому, что опасаются конфликта, который может помешать делу, но прежде всего потому, что их убеждения и принципы просто не являются ценностью в глазах других. Кроме того, видеть в другом уникальную личность предполагает уникальную форму взаимоотношений, а это требует затрат эмоциональной и интеллектуальной энергии, что отвлекает от главной задачи индивида, достижение жизненного успеха.
Если ваш сосед не создает никаких проблем в вашей жизни, соблюдает правила вежливости и каждое утро произносит обязательное «Good morning», он хороший человек, его персональные качества, его убеждения, будь он расист, фашист, коммунист или гангстер, вас это не касается, это «personal matter», это его личное дело.
В авторитарном обществе было опасно высказывать свои взгляды, говорили о погоде так как боялись «Большого Брата». В условиях демократии также говорят, большей частью, «о погоде», избегая любые темы которые могут привести к конфликту. Пустая болтовня не только безопасна, она необходима как социальная терапия, как выпуск накопившегося пара.
Тем не менее, американцы, принадлежащие к образованному среднему классу, говорят и говорят много, как в фильмах Вуди Аллена. Герои Вуди Аллена как будто бы размышляют о главных вопросах своей жизни, но их диалоги и монологи не содержат ничего кроме плоских банальностей, клишированных фраз, принятых в их среде. Все это не более чем штампы поверхностной социологии, спекулятивной статистики и вульгаризированной психологии.
Внешне, общение выглядит как обмен мнений, но диалоги на деле являются монологами, а монологи звучат, как бред, как недержание речи, поток бессознательного. Вуди Аллен показывает, что люди потеряли способность общаться. Трудно назвать общением словесную игру в пинг-понг, в котором мячи стандартных идей и банальных, плоских, затасканных от употребления, не принадлежащих персонажам мыслей и не имеют никакого отношения к их внутренней жизни, которой, по-видимому, просто нет.
Кеннет Джерген, психолог: «Вне общепризнанных, клишированных форм самовыражения человек не может объяснить, кто он, ни самому себе, ни окружающим, поэтому мы уже не знаем как выражать свои истинные чувства, эмоции и мысли, мы не даем себе права быть самими собой, и теряем способность различать истинные чувства от тех стандартных форм, которые навязаны нам воспитанием. Кроме того, поведение, не вкладывающееся в заданные масс-медиа стандарты и повсеместно принятых обязательных норм, воспринимается как асоциальное.»
Возможно, это явление сегодняшнего дня, возможно, в «старые добрые времена» отношения людей были более наполнены и органичны, но вот, что говорил Алексис Токвиль в первой половине 19-го века: «То, что здесь называют свободой мнений, на деле, свобода на болтовню... Я противоречу каждой фразе, которую произносит мой собеседник, показывая ему, что его монолог мне безумно скучен. Я молчу, как собака, а он думает, что я размышляю над теми истинами, которые он высказывает, и, наконец, я убегаю от него, от той плоской скуки, которую он источает. А он думает, что я спешу по каким-то неотложным делам...»
Или Диккенс, который путешествовал по США два года: «Я вполне серьезен, когда я говорю, что здесь больше наводящих скуку людей, чем в любой другой точке земли. Никто не поймет, что я имею в виду, пока сам не убедится в этом.»
Ритуалы поведения, стандартные формы общения, адаптация к которым происходит с детских лет становятся настолько органичной частью внутреннего мира человека что создаёт ощущение его полной открытости. Его легко прочитать так как его «индивидуальность» исчерпывается набором общепринятых штампов.
Джеффри Горер, один из наиболее известных британских антропологов:
«Американец полностью открыт, демонстрируя, что он такой же как все, что ему нечего скрывать, так как всё что он делает он делает как все, поэтому и его дом, как и он сам, не имеет забора.»
Европеец строит забор вокруг себя, вокруг своего дома, скрывая свою жизнь от нескромного любопытства. Американец же строит дом как будто бы без забора.
Но, как говорит народная поговорка, хороший забор делает хорошего соседа, «Good fence makes good neighbor», и наиболее эффективен забор, когда он невидим. Отсутствие заборов иллюзия, существуют множество невидимых границ, которые никто не переступает, и множество невидимых дверей, которые никто не решается открывать.
Многие дома в американских сабербах (пригородах) окружены кустами такой плотности, что их, в отличии от традиционного забора, невозможно ни сломать, ни перелезть. Социальные заборы, барьеры также никогда не проявляются открыто, они скрыты в формах ритуала. Босс обращается к подчиненным и подчиненные к боссу по именам, никто не подчеркивает статусные различия, но все знают, кто есть кто, и ведут себя соответственно.
Открытость считается необходимой не только для демонстрации окружающим, она практикуется и внутри семьи. Так, в среде среднего класса, муж и жена, при возникновении каких-либо трений, выкладывают все карты на стол. Многие часы они обсуждают возможные причины, вытаскивают на белый свет все нюансы отношений, все детали обсуждаются, все потаенные движения души и тела вербализуются и рационализируются.
Внешне кажется что подобный анализ, рационализация ситуации и есть истинное понимание, но понимание это поверхностное, на уровне плоского здравого смысла и расхожих штампов психотерапии. Глубина понимания при этом недостижима.
Сантаяна сравнивал американскую тенденцию рационализировать любую загадку жизни с попыткой объяснить в материальных терминах очарование красивой женщины. В процессе рационального объяснения исчезает и сам предмет. Процесс анализа разрушает саму ткань жизни с ее неуловимыми ароматами, жизнь становится плоской, утрачивает многие измерения:«Хотя тенденция раскрыть все глубины, приподнять все камни и увидеть, что под ними, исследовать все существующие возможности, превратило Америку в страну самой совершенной технологии в истории мира, и также неоспоримо, что такой принцип подхода к жизни привел к тому, что жизнь утратила, как минимум, большую часть своего содержания.»
Американцы, как молодая нация, следуют детскому желанию разобрать игрушку и понять, как она работает. Европейцы знают, что разобранная игрушка перестает быть игрушкой, просто тряпичный мешок, набитый ватой. Американская открытость это иллюзия

Владимир Набоков, в своей «Лолите», сыграл с американскими читателями в их игру, игру в открытость. Герой, Гумберт Гумберт, в своем дневнике, как бы открывает все свои карты, всю психологическую подоплеку совращения Лолиты.
Внимательный европейский читатель, по природе своей культуры, видит то, что не заметил читатель американский, дневник Гумберта фальсификация, рассчитанная на психологию судебного жюри. Жена Гумберта, Валерия, ведет с ним долгие беседы, пытаясь прояснить для себя прошлое своего супруга. Гумберт, не желая приоткрывать свой внутренний мир, создает для супруги выдуманные истории, которые он приспосабливает к тем клише, через которые воспринимает жизнь его жена.
Попав под суд, Герберт, понимая, что облегчить свою участь он может лишь «чистосердечным признанием», создает полностью фальсифицированные картины истории своих отношений к женой и Лолитой, приспосабливая реальные факты к общепринятым стандартам представлений через которые видят мир присяжные и присутствующая публика. Он ведет ту же игру с психотерапевтом в психиатрической клинике, импровизируя свою исповедь, раскрывая свою внутреннюю жизнь через трафареты вульгарного фрейдизма, в которые психотерапевт верит, как в религиозные догмы. Он играет в романе по нотам популярной музыки, привычной для своих американских слушателей, и этим утаивает от публики истинную музыку своей души.
Роман Набокова откровенный сарказм, издевательство европейца над американским массовым стереотипным сознанием. Литературная критика обвиняла Набокова в антиамериканизме, роман насыщен скрытыми издевками, но возмущение прессы было обращено, по преимуществу, на те откровенные язвительные реплики в адрес американского стиля жизни, которые Набоков позволил себе в «Лолите». Но антиамериканизм Набокова был значительно глубже. Вся его книга была насмешкой над фундаментальной идеей американской цивилизации, представлением, что внутренняя жизнь человека поддается рациональному анализу и полному контролю.
В экономическом обществе внутрення жизнь должна быть доведена до абсолютного минмимума, так как это жизнь на бегу, жизнь на дороге, на которой человеческий багаж должен быть упрощен, он должен быть компактным и портативным.
Филип Слатер, «Мотель на дороге символ нашей жизни. Вы можете остановиться в мотеле в любой части страны, и везде они одинаковы. Мотель символ постоянного движения. в котором все наши связи с местами, работой, людьми временны, как временно пребывание в мотеле. Жизнь на дороге это мелькающие пейзажи, люди, ничто не останавливает нашего внимания надолго, и поэтому в нашей жизни нет событий, а только факты, однообразные и серые, как бесконечная лента асфальта дороги.»
Человеческие отношения теряют свою ценность даже для тех, кто вырос в среде, где сто друзей ценились больше ста рублей. В среде русских иммигрантов, те, кто прошел путь из лохмотьев к богатству («from rugs to riches»), те, кто сумел подняться на более высокий уровень экономического успеха чем их окружение, вынуждены обрывать свои отношения даже с теми, кто когда-то составлял важнейшую часть из жизни, но остался в низших социальных слоях.
Выпадая из группы определенного экономического статуса, будь-то подъем или падение, человек, вместе с изменением своего экономического положения теряет доступ к человеческим отношениям внутри привычного для него социального и культурного круга. Человеческий аспект жизни при этом становится беднее, но повышается уровень материального комфорта и индивидуальной свободы, что, для многих, вполне компенсирует этот недостаток.
Монотонность, эмоциональная стерильность общения стали привычны и естественны также благодаря современной технологии коммуникаций, которая заменила качество, многослойное содержание общения количеством все возрастающих стандартных контактов.
Традиционное, непосредственное общение сменяют технические формы коммуникаций. Новая технология экономит наше время, а время–деньги, что делает телефонный разговор предпочтительней прямой встречи, посылки друг другу e-mail заменяют дружеские беседы, любовь требует времени и эмоций, и потому предпочтительней секс по Интернету.
Фильтры техники коммуникаций, телефона, компьютера навязывают свои правила и ограничения и позволяют эффективное общение, но лишь стандартной программы.
Для нового поколения, старый уходящий мир представляется хаотичным и дискомфортным. Общение с другими слишком сложно, часто травматично, и поэтому они чувствуют себя гораздо комфортнее, общаясь с автомобилем, телевизором и компьютером.
Старый уходящий мир сегодня представляется иррациональным и хаотичным. Он требовал ежеминутно принимать самостоятельные решения, в нем происходили непредсказуемые события. Поведение других не всегда было объяснимо, эмоции выражались в широком спектре, а идеи были сложны и требовали значительного времени для осмысления. А стандартизация отношений гарантирует бесконфликтность, простоту отношений и сохраняет эмоциональную энергию для дела.
Логика отношений построенных на экономическом интересе, создает «impoverishment by substitution», обеднение человеческой сферы за счет подмены, подмены богатства и глубины отношений чисто функциональными связями. Но стандартизация всей человеческой жизни позволила создать огромную, разветвленную экономику, небывалую по своей широте и объему.
Экономика, став эпицентром всех общественных интересов, поставила на самое высокое место в шкале жизненных ценностей те формы отношений, которые приносят наибольшие дивиденды, и снизила престиж всех не функциональных отношений между людьми и, вместо традиционного богатства бескорыстных человеческих связей предложила богатства материальные, огромный выбор товаров массового потребления.
По словам американского социолога Игнатьеффа, культура потребления привела к тому что, «Наша жизнь, наши связи с другими сведены до того минимума, который необходим для психологического выживания».
Михель Гофман, кандидат социологических наук, Колумбийский университет, Нью-Йорк.

НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК-ПОСТЧЕЛОВЕК

Общество, ставящее развитие экономики как свою главную цель, нуждается в новом безликом человеческом архетипе, функциональной части машины экономики.
И первой страной, открыто провозгласившей эту идею нового времени, идею общества-машины, была Советская Россия, которая в своей пропаганде, литературе, искусстве говорила, что люди должны стать «винтиками» материального прогресса, «винтиками» индустриального производства. Этот высший человеческий тип, Новый Советский человек, писатель 20-ых годов, Андрей Платонов, ненавидевший Советскую власть, представил символом индустриализации — человек-паровоз.
В глазах наших светятся горны,
В сердцах взрывается кровь,
Как топка дыша раскаленная,
Как песня гудков наших рев.
«Поклонение машине стало новой религией большевиков с Лениным как ее пророком. Все общество должно быть организовано на научных технических принципах стать безотказно функционирующей машиной, а человек ее винтиком.», писал социолог Фулоп-Миллер в 20-ые годы прошлого века.
Но большевики следовали в русле всей западной цивилизации. Еще до появления Советской России, финансист и общественный деятель кайзеровской Германии Уолтер Ратенау говорил, что только машина приведет человека к свободе и счастью. Математик Лейбниц в 18-ом веке утверждал, что человек такая же машина, как и часовой механизм. Идея человека-винтика развивалась вместе с усложнением технологии, от человека-паровоза до современного идеала человеческого совершенства — человека-компьютера.
Журнал «Современные технологии и общество» в 1985 году: «Главным барьером на пути развития экономики является не проблемы создания новых технологий и организационных методов, а приспособление человеческой психики к эффективной рациональности, разумной логике компьютера».
Сегодня эта идея не дебатируется, она осуществляется на практике, но еще несколько десятилетий назад вызывала сопротивление. Стэнли Кубрик, поставивший в 60-ые годы фильм «Механический Апельсин», писал, — «Постиндустриальное общество поставит человека в условия, в которых он лишится всех сладких соков самой природы и станет механизмом.»
К концу ХХ века американская научная фантастика, экстраполируя сегодняшние тенденции в будущее, уже не видела ничего трагического в превращении человека в машину, скорее наоборот, человек-машина стал более привлекателен, чем обычные люди. Человек несовершенен, машина совершенна. Современные автомобили с их идеальными пропорциями подчеркивают недостатки человеческого тела, рядом с возможностями компьютера интеллект человека кажется беспомощным.
Можно благодаря многолетним тренировкам, технике body sculpturing, создать атлетическую фигуру, как у «Терминатора», но у человеческого тела есть лимиты, у робота этих лимитов нет. Можно выработать мощный интеллект, но все равно он будет уступать интеллекту компьютера. Чемпион мира по шахматам Каспаров проиграл компьютеру шахматный матч. Недаром в легендах современной массовой культуры, в фильмах 80-х годов, получеловек-полумашина предстает как улучшенный образец обычного человека, ограниченного в своих возможностях, а возможности человека-робота безграничны.
Reader Digest, самый популярный журнал Америки, тираж 22 миллиона в год, восхищается звездой бейсбола Солом Магли: «Он действует, как совершенный робот, его движения отточены и методичны, как у машины.» Но тот же Сол Магли, вне бейсбола, в обычной жизни, далек от того совершенства, которое он демонстрировал на спортивной площадке.
Как же создать такого совершенного человека-робота вне бейсбола, во всех других сферах жизни? Жизнь не бейсбол, а человеческая психология чрезвычайно сложна и далеко не всегда поддается разумному контролю. Работа сознания и подсознания до сих пор остается загадкой для науки. Внутренний мир человека часто иррационален, а задача общества создать мир, в котором все проверяется и контролируется разумом.
Пока наука не создала технических средств контроля внутренней жизни человека, общество использовало традиционные формы, воспитательные меры и меры полицейские. Эмоции, импульсивные порывы регулировались внешним давлением, этикой, гласными и негласными правилами морали, в конечном счете, всеми общественными институтами. Но этика была эффективной пока в обществе существовали стабильные формы жизни и общественных отношений, а в условиях огромной экономической и социальной динамики понадобились новые методы, новые формы контроля.
Идея создания новых методов контроля поведения появилась в Англии уже в середине 19-го века, в так называемую Викторианскую эпоху. К этому времени Великобритания превратилась в лидера индустриального мира и в ней впервые стала осознаваться необходимость не только рационализации внешнего поведения, но и контроля внутреннего мира человека входящего в новый машинный мир. Первозданные инстинкты, агрессия, бесконтрольные реакции масс должны быть обузданы, индустрии требовался дисциплинированный, рациональный, сознательный работник.
В это время проходила ожесточенная дискуссия между сторонниками рационализации и группой диссидентов, во главе которой были писатели Карлайл и Раскин предупреждавшие, что рационализация человеческих эмоций стерилизует живые, объемные чувства, и отношения людей станут плоскими и бескрасочными. Непосредственные, спонтанные реакции огромная ценность, их непредсказуемость вносит в человеческие отношения ту игру жизненного спектакля, в котором постоянная импровизация является живым источником новых чувств, впечатлений, идей. Материальные же ценности, которые будут созданы в результате унификации поведения, обогатят материальный мир окружающий человека, но его внутренний мир будет обеднен.
По мнению Карлайла и Раскина изменить психологию масс разбивающих друг другу головы в пьяных трактирных драках, гораздо эффективнее может не контроль и драконовские полицейские меры, а приобщение к мировой культуре на которой выросла общественная элита, аристократия. Массы, воспитанные на этих образцах, смогут приобрести те же качества, сформируется высший человеческий тип, Gentleman, от слова «gentle», мягкий, должен стать высшим достижением британской цивилизации.
Карлайл и Раскин были теоретиками, но вся европейская литература их времени говорила о том же, о ценности внутреннего мира человека во всей его сложности и богатстве. «Воспитание чувств» Флобера была настольной книгой для нескольких поколений. Достоевский был самым читаемым русским автором в Европе. Появился новый тип театра, психологический. В это же время родилась новая наука, психология.
Защитники идеи контроля масс, считавшие единственным средством перевоспитания ужесточение полицейских мер, видели в психологии очередной либеральный нонсенс, ибо человека из общественного дна нужно не воспитывать, а дрессировать. Не воспитание культуры поведения, а тренаж дисциплины поведения должен стать инструментом трансформации массовой психологии. Впоследствии одним из таких методов стал «conditioning», или психологический тренинг.
Термин был введен в обращение Иваном Павловым, создателем теории безусловных рефлексов. Павлов доказал, что можно специальной методикой контролировать поведение собак, вырабатывать любые бессознательные рефлексы по заказу. Подопытным собакам навязывались различные программы поведения, каждая из которых противоречила предыдущей. После длительного стресса, доводящего до изнеможения, собаки принимали любую программу без какого-либо сопротивления.
Необходимость советской власти в методике психологического тренинга масс была настолько велика, что Павлову, в эпоху сталинских репрессий, когда за малейшую критику в адрес режима следовали жесточайшие наказания, позволялись откровенно антисоветские высказывания. Психологический тренаж, тем не менее, не был взят на вооружение, Советской властью, в ее руках был гораздо более действенный психологический инструмент — страх.
Система Павлова в России была забыта, но её использовала Северная Корея во время войны 1950-53 годов в лагерях для американских военнопленных. Меняя программу дня, меняя расписание часов работы и еды охранники доводили пленных американцев до полного эмоционального ступора и, в этот момент, обрушивали на них идеологические догмы. Промывка мозгов проводилась непрерывно в течение многих месяцев.
Чтобы сломить волю к групповому сопротивлению проводились личные беседы, в которых, логически и на живых примерах, объяснялось, что никому нельзя доверять, что настоящих друзей не бывает, что даже ближайший друг за лишнюю порцию похлебки или освобождение от работы донесет о твоих «неправильных» поступках и мыслях. Только сотрудничество с охранниками могло дать преимущества в борьбе всех со всеми за выживание. Требования к пленным постоянно увеличивались, льготы сокращались, и борьба за награды становилась все более ожесточенной.
Жизненные условия, в которых существует средний американец, борьба всех со всеми за лучшие условия жизни, постоянно повышающиеся требования на работе, непреходящий стресс, недоверие к другим соответствуют той же атмосфере, которую создавали последователи Павлова в Корее.
В США павловский «conditioning» использовал социолог и психолог Скиннер, который назвал свою версию модификации поведения — бихевиоризм. Conditioning — кондиционирование, анестезирование эмоций. Эмоции, также как воздух, проходя через фильтры кондиционера, лишаются всех нюансов, ароматов и объема воздуха живого.
Психолог Виктор Франкл о результатах методики «conditioning» Скиннера: «...внутренняя жизнь глушится, опыт фильтруется, чувства анестезируются, и, в результате, исчезает способность проявлять себя непосредственно, выражать себя как уникальную личность, исчезает способность к полноценным связям с другими людьми.»
Скиннер был проклят публикой, объявлен еретиком в академических кругах, методики бихевиоризма были объявлены недейственными, и психологическая наука начала искать другие методы модификации поведения.
Методики Павлова и Скиннера были отброшены, они были построены на прямом насилии, а насилие вызывает сопротивление и эффективно лишь временно. Требовались долговременные инструменты контроля, а наиболее эффективен не внешний контроль, а внутренний, самоконтроль. Проблемы были во многом решены популяризацией теорий Зигмунда Фрейда.
Цель прикладной психологии, по Фрейду, расширение сознания, увеличение объема личности через реальную оценку самого себя, своих внутренних ресурсов, которая приводит к реалистическому подходу к жизненным проблемам.
Фрейд в своей работе «Civilization and It’s Discontent» говорил, что культура и цивилизация развиваются в направлении ко все увеличивающемуся контрасту между реальными нуждами отдельного человека и теми целями и желаниями, которые навязывает ему общество. В результате этого контраста рождается феномен, который он назвал «социальным неврозом».
По мнению Фрейда, общество потребления создает неврозы, потому что человек существует в мире неразрешимого конфликта, конфликта между задачей, которую перед ним ставит общество, работать чтобы потреблять, и желанием потреблять как можно больше, а оно никогда не может быть полностью удовлетворено. Потребитель оказывается в перманентном состоянии отчаяния от недостижимости идеала, абсолютного потребления всех богатств материального мира.
Неразрешим также и конфликт между свободой, которую общество объявляет главной ценностью жизни, и реальностью дисциплины производства и необходимости приспособления для достижения успеха, о чем постоянно напоминает все окружение и массовая культура. Эти неразрешимые конфликты выражаются в самых разнообразных формах, в как будто бы ничем не обоснованных страхах, фобиях и депрессии.
Психоанализ Зигмунда Фрейда мог помочь человеку осознать себя как часть большого мира и обогатить его внутренний мир. Но теорию Фрейда американская психологическая наука использовала для другой цели, для адаптации к существующим условиям, для сужения сознания до функционального уровня. Это были почти математические формулы воздействия на человеческое поведение, близкие по своей сути к инженерным решениям.
После своего визита в Америку Фрейд был настолько возмущен тем, как используется его теории в американской психологической практике, что, оставляя Америку, в заключение своего интервью журналистам, в котором он говорил о своем неприятии Америки, сказал: «Я не ненавижу Америку, я только сожалею, что Колумб ее открыл».
Американская психология, тем не менее, использовала имя Фрейда для популяризации методик позволяющих манипулировать внутренним миром личности. Человек должен принять внешнее давление, давление общества, как необходимую данность, тогда стерилизация эмоций, чувств и мыслей для него проходит безболезненно. Но если внутреннее давление, индивидуальность человека, начинает сопротивляться давлению внешнему, возникает депрессия, широко распространенное явление в современной жизни.
«Что такое депрессия? Это неспособность чувствовать, неспособность воспринимать мир непосредственно, когда тело живет а внутренний мир умирает. Счастье, состояние, противоположенное депрессии, есть интенсивность внутренней жизни, которая является отражением многочисленных, глубоко индивидуальных связей личности с миром», — Эрих Фромм.
Попытки сохранить свою уникальность приводят к депрессии, к чувству постоянного беспокойства, «permanent anxiety» и тщательно скрываемому отчаянию, «quiet desperation», они показатель сложности противоречий в процессе умирания индивидуальности. Те, кто пытается противостоять гигантскому прессу общества, обречены на психологическую травму.
Состояние депрессии в предыдущие эпохи носило другие названия — неврастения, ипохондрия, сплин, меланхолия и являлась уделом лишь привилегированных классов, основных потребителей материальных богатств. Внутри элитарного круга существовала жесткая регламентация всех форм поведения, требовавшая не только внешнего, но и внутреннего конформизма, что делало именно представителей элиты жертвами многообразных неврозов. В процессе экономического развития общества большая часть рабочего класса превратилась в преуспевающий средний класс, для которого, также как и для преуспевающих классов прошлого, внутренний конформизм стал обязательным.
«Self-made man» 19-го века «делал себя» сам, но к середине ХХ века сам себя делать человек уже не мог, он перестал понимать себя, стал нуждаться в помощи психолога.
«Мы не понимаем не только жизнь вне дела, которое делаем, мы также неспособны понять самих себя, нам нужен психоаналитик».— Писатель Ральф Эллисон.
Необходимость масс в помощи психолога привела к созданию огромной индустрии психологического сервиса, обслуживающую более 80 миллионов пациентов, ищущих возможность покончить с неудовлетворенностью собой, своей жизнью. Источник эмоционального дискомфорта — общая атмосфера общества, но большинство воспринимают свою неудовлетворенность как дефект личности, а не дефект всего строя жизни, так как не понимают ни механизма общества, в котором живут, ни процессов своей внутренней жизни.
Представители образованного среднего класса обладают чрезвычайно высоким уровнем в рационализации, логическом обосновании своей деловой жизни и часто беспомощны в объяснении своих эмоциональных реакций: «Они знают, как читать колонки сток-маркета, но не знают, как понять свои собственные эмоции или эмоции других, проявляющиеся в изменении тона голоса, взгляде, жестикуляции и выражении лица». - Журнал Psychology Today.
Помочь человеку понять себя должна наука, психология: «Психологи должны стать архитекторами и инженерами современного человека», — Джон Мак-Коннел, профессор психологии Мичиганского университета.
Европейская традиция всегда рассматривала внутреннюю жизнь человека как мистерию, в которую посторонним нет входа. Гамлет говорит Розенкратцу и Гильднестерну, пытающихся манипулировать его чувствами: «Вы думаете, что можете играть на мне, как на дудке? Меня нельзя настраивать, как флейту или скрипку.»
Психологическая наука ответила на гамлетовский вопрос положительно. Да, может. Имея ключи к внутренней жизни человека, она способна контролировать его эмоции, чувства, мысли. Психолог объясняет проблемы жизни пациента, вырывая их из широкого социального контекста, вне которого нет и не может быть понята их причина. Психоанализ — это не процесс самопознания личности, самопознание приходит как результат понимания себя как части общества, а облегчение страданий человека теряющего живые связи со все более усложняющимся,. становящимся все более анонимным, безликим миром.
«Психиатрия, психология и психотерапия сегодня, заявляя о себе как о науке, исследующей внутреннюю жизнь индивида, являются инструментами манипуляции сознания. Манипуляция сознательным и бессознательным объявляется формированием свободного человека», —  Эрих Фромм
Психоанализ лишь один инструмент из того широкого набора, который предлагает рынок психологического сервиса. В фильме «Пролетая над гнездом кукушки», герою, независимому в суждениях и поведении, удаляют лобовые доли мозга, и это приводит его в «норму» он становится послушным и податливым, в конечном счете превращаясь в зомби, перестает существовать как личность.
Сегодня техника хирургического вмешательства в мозг почти не употребляется, сузился спрос и на психоанализ, их сменила фармакология, которая, как форма психологического контроля, проста, доступна по цене, не требует больших временных затрат и, в целом, более экономична, нежели «conditioning», психоанализ или хирургия.
Появление антидепрессантов предвидел еще в 50-е годы Олдос Хаксли, назвавший в «Этом прекрасном, прекрасном мире» эти средства одним словом, «Сома». Приняв «Сому», герои Хаксли, в его мире будущего, погружаются в эйфорию, в которой исчезают как внутренние конфликты, так и конфликты с обществом. Предвидение Хаксли было верным, единственное в чем он ошибся, это название, сегодня «Сома» — это Прозак.
Современный психотерапевт мог бы предложить принимать Прозак Вилли Ломену, герою «Смерти коммивояжера», потерпевшему жизненный крах в борьбе за успех и кончающему жизнь самоубийством. Он мог бы также выписать несколько рецептов из своего набора и Гамлету, Офелии, королю Лиру.
Лекарственная терапия, основанная на преамбуле, что психологические проблемы — это недостаток или переизбыток тех или иных химических элементов в организме человека, постепенно вытеснила с авансцены психоанализ и психологический тренаж. Асоциальное поведение, преступность, агрессивность, пристрастие к алкоголю, азартным играм, наркотикам или к насилию рассматриваются как результат нарушения биохимического баланса. Причины асоциального поведения — плохая наследственность, наличие лишнего хромосома.
Психотропные средства используются для контроля над поведением, они нейтрализуют эмоции, которые порождены социальными условиями и, по словам Ноама Хомского, «Прозак — это ничто иное как химическая смирительная рубашка. Недаром количество психологов и психиатров сегодня превышает количество полицейских в стране».
Большинство психологических проблем, страх, раздражение, стресс, гнев или безразличие — это естественная реакция на окружающую социальную среду. Психолог же убеждает своего клиента, что его негативные реакции не отражают реальности, это его соллиптические фантазии, и, в определенном смысле, это верно, потому что условия жизни загоняют человека в индивидуальный кокон, в замкнутый на себе мир, мир соллипсических фантазий.
Принято считать, что человек будет счастлив и психологически устойчив, если у него достаточно еды, если он имеет крышу над головой, если у него после работы остается достаточно сил, чтобы развлекаться, если у него будут неограниченные возможности приобретать все больше и больше вещей.
Но эта логика не может ответить на вопрос, почему в наиболее экономически преуспевающих странах, Швеции, Швейцарии и Соединенных Штатах, самый высокий процент людей испытывают постоянный психологический дискомфорт, который во многих случаях перерастает в психические заболевания. Те, кто не в состоянии приспособить свою психику к монотонности, пресности стандартизированной жизни, уходят от невыносимого давления дегуманизированной атмосферы в душевные болезни.
Улучшение материальных условий не привело к богатству эмоционального, духовного наполнения, к полноценности, объему существования. Победа технического прогресса и создание «экономического человека», по определению Фромма, сформировало «...общество глубоко несчастных людей — одиноких, вечно озабоченных, зависимых, душевно угнетенных,... они чувствуют, что живут не живя, что жизнь проходит сквозь пальцы, как песок».
Panic attack, anхiety attack, quiet desperаtion, нервные срывы, состояние отчаяния, эти определения самочувствия постоянно фигурируют в диалогах, как будто бы не имеющих для этого никаких объективных причин, преуспевающих американцев. Но объективная причина есть, органика человека сопротивляется процессу превращения в плоскую фигурку из мультипликации.
Эрих Фромм называл человека, полностью адаптированного к среде обитания, аутистом. Аутист, производное от слова out, вне, человек, живущий вне человеческого мира. Он лишен каких либо эмоций, но хорошо разбирается в математике, машинах и механизмах, и в его глазах другие люди не более чем часть машинного мира.
Это человек способный решать сложнейшие математические задачи и не состоятельного в эмоциональных отношениях с другими людьми. Он не понимает те формы жизни, которые не поддаются рационализации, и, как и компьютер, владеет только формальной, стандартной, наукообразной речью, не прочитывая нюансов живого, часто нелогичного языка. Общение для него лишь средство коммуникаций, как машина-компьютер, он передает и принимает информацию.
«Человек, ведущий себя, как машина, никогда не задумывается над тем, кто он есть. Он видит себя таким, каким ему положено быть. Искусственная улыбка заменяет ему естественный смех, поверхностная болтовня заменяет полноценное общение. Осознавая себя лишь через функциональные, физические реакции на мир, он не в состоянии переживать глубокие эмоции радости или душевной боли», — Эрих Фромм.
Аутизм считается заболеванием генетическим, но почему тогда количество случаев аутизма с каждым годом возрастает? Пропорция нормальных и аутичных детей 60 лет назад была 1 на 10,000, сегодня 1 на 200. Рост аутизма в мире уже сопоставляют по масштабам с эпидемией, но это социальная эпидемия, результат приспособления человека к машинному миру.
Медицинская наука говорит, что причиной аутизма является не только генетика, но и наличие ртути в еде, лекарствах, вакцинах. Но, как тогда объяснить, что наибольшее количество аутичных детей, 1 на 50, рождается в Силиконовой долине, мировом центре компьютерной технологии, это дети компьютерных гениев, а они едят ту же еду, употребляют те же лекарства, что и все население страны.
Человек — самоадаптирующаяся машина, он, под влиянием общественных условий, вырабатывает в себе те качества, которые требует от него логика выживания, выживания в рациональном мире машин. Человек, каким он был во все времена, со своими импульсами, сменой настроений, противоречивыми желаниями должен исчезнуть, на смену ему должен придти Новый Человек, Постчеловек.
Экономическая демократия, фашизм и советский коммунизм создавали нового человека, каждый по-своему, специфическими для каждой страны средствами, но, в целом, саму идею сформулировал точнее других Лев Троцкий, который писал еще в 1917 году: «Человечество поставит себе целью создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно, сверхчеловека.»
Появляющийся сегодня «сверхчеловек», это движение от высших органических, сложных форм к низшим, элементарным, механическим. Современная технологическая цивилизация создает человека сложного по своим внешним проявлениям, сложным, как машины, с которыми он работает, и упрощенным внутренним миром.
«Когда все действия, мысли, чувства человека рационализированы, т.е. функциональны, он, как и машина, производит множество постоянно повторяющихся действий и также, как и машина, он внутренне мертв», — Немецкий социолог Фридрих Мюллер.
Можно ли сохранить эмоциональный мир человека в условиях все более возрастающей рационализации всех жизненных процессов? По-видимому, можно, но только отказавшись от технического и материального прогресса. А ведь именно рационализация, унификация производства и общественной жизни предоставили многомиллионным массам высокий уровень жизни, которого большинство населения были лишены в течение веков. Благодаря обществу-машине и работнику, полностью к ней адаптированного, можно было создать достойные условия человеческого существования.
Российский социолог Александр Зиновьев назвал это общество-машину «глобальным человейником». Его черты начали проявляться 20-ые годы прошлого века, которые отмечал французский писатель и драматург Жорж Дюамель: «Что ошеломляет европейца в Америке — это поразительная схожесть человеческой жизни с жизнью муравейника.»
Сегодня это уже никого не ошеломляет, новые районы многих городов современного мира неотличимы друг от друга, изощренные геометрические формы гигантских зданий создают впечатление человеческих ульев с миллионами одинаковых ячеек. На улицах мировых столиц туристы со всего света ничем не отличаются друг от друга, ни внешним видом, ни поведением. Их можно отличить только по языку, но, по-видимому, и это отличие вскоре исчезнет, английский становится языком всей планеты.
Муравейник, как прообраз рационально построенного человеческого общества, наиболее соответствует принципу технологического общества, в котором люди, как и муравьи, действуют по заданной программе. Муравьи по программе, заданной генетикой, человек по программе, заданной обществом.
Французский философ Кожев так представлял себе будущего человека-муравья: «Это существо будет выполнять многие из тех функций, которые выполнял человек. Оно будет создавать здания, но такие, которые будут напоминать муравьиные ульи. Оно будет вовлечено в различные формы общения, но того же сорта, что и жужжание пчел. Оно будет создавать искусство, но это будет нечто подобное тому, как пауки ткут паутину. Оно будет создавать музыку, которую создает природа, музыку квакающих лягушек и стрекочущих цикад. Оно будет чувствовать себя счастливым в тех же формах, в которых чувствуют себя счастливыми животные. Возвращение человека в животный мир раньше казалось только одним из путей, по которому может пойти человечество, но сегодня это единственный путь.»
В этом мире-муравейнике человек будет чувствовать себя свободным как животное в природе. Свободным в борьбе за выживание, за доминирующее положение в своей социальной группе, за сексуальное удовлетворение.
Аватара пользователя
Gofman Michael
Начал думать? Уже хорошо!
 
Сообщения: 5
Зарегистрирован: Вт апр 30, 2019 9:57 pm

Re: Технология общения

Сообщение Илейко Саша » Пт дек 06, 2019 1:38 pm

У меня на работе начальство вообще запрещает общаться друг с другом. Мало того глушат и интернет и сотовую связь специальными приборами. Нужно только работать как робот Изображение
Аватара пользователя
Илейко Саша
Начал думать? Уже хорошо!
 
Сообщения: 2
Зарегистрирован: Пт дек 06, 2019 1:25 pm


Вернуться в О взаимоотношениях

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2

cron